Текст, декорации, костюмы, музыка, свет и игра
настолько слиты воедино, что кажущееся беспорядком превращается в единство. Сумеречные духи, мстительный король фей, волшебный цветок, разжигающий любовь, превращение в осла — множество причудливых этюдов в спектакле для взрослых. Режиссура Д. Д. Ковачса придаёт каждому эпизоду основу и «объяснение». Он притягивает действие к земле и к настоящему, но, что парадоксально, вовсе не лишает его чародейства — напротив, усиливает иррациональность и «беспорядок», заложенные в пьесе. Именно на этом краю почти случается провал: после некоторого времени представление начинает само по себе становиться хаотичным и разветвлённым, и мы, зрители, теряемся в этом изобилии.
Ход мыслей о театральной эстетике, отсылки к независимой театральной жизни, политические ремарки, изобретательные эффекты и самоироничные сольные номера нагружают и без того сложный для восприятия сюжет, развивающийся на нескольких уровнях. Конечно, комедия Шекспира — сложное произведение, но именно из‑за своей сложности она не всегда выдерживает дополнительные наслоения. Тем не менее Д. Д. Ковачс щедро и смело пренебрегает безопасными путями: бесстыдно расширяет рамки и делает это игриво, легко, с умением вскарабкаться на безумие, предлагаемое пьесой. В этом спектакле не вредно оставить безумие и путаницу — всё же речь идёт о любви и страсти, которые способны погрузить человека в хаос и всё перепутать.
Дерзкая режиссёрская концепция и драматургия органично коррелируют с самим шекспировским текстом. Постепенно сам хаос становится двигателем постановки — и, что удивительно, это работает. Видимо, потому что за каждым формальным новшеством стоит идея; к тому же ощущается, что всё тщательно контролируется. Режиссёр и актёры умело балансируют на грани хаоса, на кромке галлюцинации, так что рассыпаться разветвлённое представление не даёт происходит. Игра, декорации, костюмы, музыка и свет настолько синхронизированы, что кажущееся беспорядком превращается в целое.
Игра начинается «в реальности», перед занавесом: королевская чета словно выходит из лазерной вечеринки. Кажется, они разыгрывают свои роли, словно репетируя текст. «Любительские» актёры в пьесе активно перестраивают текст, чтобы он звучал естественнее — так же поступили драматурги, готовившие сценическую версию: они модернизировали шекспировский язык до такой степени, что он прозвучал по‑современному. Остроумные языковые игры, каламбуры и словесный юмор делают вечер ещё приятнее.
Между ремесленниками, готовящими спектакль, разворачивается спор о том, о чём должен говорить театр: о насущном или о вечном, прямо или между строк. Нельзя упрекнуть создателей, солидарных с театральной профессией, и приглашённых из независимого круга актёров в том, что они время от времени вставляют в разговоры отсылки к современной театральной ситуации — более того, сюжетная линия о создании театра это оправдывает. Труппа серьёзно использует и принимает возможность обсуждать в спектакле театральное искусство, любовь, инстинкты, отношения — в общем всё то, что составляет их повседневную реальность. Они делают любовную сумятицу жизненной и при этом не задушивают в зародыше сказку.
Постепенно спектакль сводит воедино волшебство и приземлённую реальность, фантазии и реализм. И звучит пощёчина — мощная, адресованная и нам: словно Пак говорит — распознайте и удержите то, что завоевали, берегите своё. Одна из самых ожидаемых ролей в «Сне» почти всегда — Пак. Э. Эсеньи (которой долго не доводилось играть на сцене этого театра) предстаёт вневременным Паком: с палкой, в чёрном пальто. Это не шустрый, озорной кобольд, каким иногда бывает Пак, — возможно, сюда вносит свой отпечаток сама актриса и время; он вездесущ, словно заноза под ногтём. К сожалению, временами Эсеньи слишком «выпирает», выходит на первый план и говорит своим голосом, что здесь не всегда уместно: то одна интонация, то другая, и в многообразии не складывается единый образ.
Интересны также мастера‑ремесленники: брутальный Гялу Х. Д. Гезы, сольный номер Усти З. Арона вызывает неподдельное удовольствие. Стическая дуальность Пирам и Тисба у Андраша Штоля — он буквально купается в роли; его игровая энергия неистощима, самоирония и пародийность искрят. Самым выразительным и по‑современному выстроенным образом становится Зсиндей, которого играет Карой Хайдюк: он снабжает сцену реквизитом, ругает, льстит, организует, пишет — безжалостный и решительный, всё приносит в жертву ради театра.
В ансамбле также убедительны роли, где объединены Гипполита и Титания, Тесей и Оберон — такое решение кажется здесь естественным и хорошо сыграно Ж. Яро и Д. Кирьяйем. Молодые влюблённые — сыгранные Ц. Силаги, К. Бах, А. Орос и особенно М. Эмбером — по‑настоящему современные; их игра занимает весь театр вместе со зрителями. Прямо у нас на глазах появляются два ангела. Забавно, что именно духи, К. Карпати и Н. Рейнер‑Мичинеи, кажутся самыми трезвыми и «гражданскими». Благодаря участию всего ансамбля спектакль получился столь современным.
Его пространство, выдержанное в дуальности, — это и театр, и домашняя вечеринка. Лес здесь воплощён в виде вечеринки с наркотиками: густой, сумбурный, дикий, порой волшебный и опасный, как сама глушь. Художественное решение спектакля (проект Дж. Хорват) буквально отражает мысль о том, что весь мир — сцена. Декорационная театральность и сама сцена — декорация; это комната‑библиотека с тайной зеркальной комнатой, где происходит встреча с инстинктами и снами — заставившая бы Фрейда хлопать в ладоши.
Представление одновременно легко по форме и тяжело по чувствам: оно наполнено бесконечной свежестью, но в нём витает горечь утраты — тоска и бренность: желаний, любви, труппы, площадок, человека. Первая постановка Д. Д. Ковачса в этом театре получилась очень характерной. Он смело обращается с материалом, не позволил огромному амфитеатру и сложнейшему классическому тексту его затушевать или задушить. Его и театра риск заслуживает приветствия — ведь хорошо, что из «Сна» здесь не сделали священную корову. Энергия, актёрская изобретательность и режиссёрское решение дают спектаклю современную плотность и привлекательность, сохраняя при этом волшебство и казавшийся изначально беспорядок.