Спектакль «Кремационный» в театре «Васкакаш Бабшихаз»
В театре «Васкакаш Бабшихаз» и в постановке Орлай Продукцийош Ирода / Белвароши Сзинхаз представлен спектакль «Кремационный» — паноптикум, стремящийся ожить. Это произведение вписывается в ряд работ, раскрывающих тему «нацизма снизу»: оно показывает, как простой человек становится не только последовательным приверженцем злой идеологии, но и её активным исполнителем. Главная проблема здесь не верхушка пропаганды, а то, как она действует на простых, с виду совершенно нормальных людей. В нацизме по-настоящему пугающими не столько имена лидеров, сколько тот факт, что «зло» проникает в души обывателей и постепенно погружает в моральный упадок целое общество.
История господина Карела Копфркингля бескомпромиссно иллюстрирует это. Персонаж впервые создан Ладиславом Фуксом в романе, затем его экранизировал режиссёр Юрай Херц. В фильме одну из знаковых ролей исполнил популярный чешский актёр Рудольф Хрушинский; венгерский дубляж тогда сделал голосом героя Янош Гальвольги, который с тех пор мечтал сыграть эту роль и на сцене. Как в фильме, так и в нынешней театральной версии повествование строится на самооповеди Копфркингля, поэтому голос исполнителя — в том числе голос Гальвольги в венгерской традиции — сохраняет решающую роль: ровным, почти по-уютному-приторным тоном он одинаково рассказывает и о счастливой мелкобуржуазной жизни, и о технических тонкостях кремации, и о знакомстве с женой, и о «неизбежной необходимости» уничтожения целых семей.
Это костенерветвенно грубая гротескная наррация, которая производит сильнейшее впечатление. Создать живую сценическую среду для такого материала гораздо сложнее. На сцене по сути звучит монолог, остальные персонажи выступают почти исключительно как иллюстрация и произносят очень мало реплик. Режиссёр Пельшёрчи Река, в духе премьеры на родной сцене в Гёре, облачила артистов в огромные кукольные головы; этот приём одновременно усиливает гротеск и вызывает страх. Исключение составляет только персонаж Вальтера Райнека — в своей примитивной и брутальной агитации за нацистские идеи — которого играет Шруфф Милан: он почти единственный появляется на сцене с собственным лицом, наряду с Гальвольги.
В такой в основном абстрактной сценической реальности практически не возникает подлинного взаимодействия между актёрами; по сути мы видим сценированную форму монолога. Сама по себе это не порок, но ощущается недостатком, особенно в сравнении с фильмом. Киноверсия использует крупные планы лица Хрушинского, необычные движения камеры и музыкальные контрасты от кичевато-нарочитого до триллера, что создаёт мощный, цельный эффект, которого на сцене добиться не удаётся.
Перед нами паноптикум, стремящийся ожить: он пробирает зрителя жутковатым присутствием голоса Гальвольги, но как актёр, воплощающий образ в человеческом теле, он выглядит в этом пространстве не вполне на своём месте — скорее декламатор, читающий текст, чем человек, проживающий роль. Для Гальвольги это исполнение давней мечты; сама постановка же не в состоянии полностью оправдать возложенные на неё ожидания. Постановка была показана на сцене Белвароши Сзинхаз, в сотрудничестве с Васкакаш Бабшихаз и Орлай Продукцийош Ирода.